Эксперименты с церквью

Эксперименты с церквью

21 апреля 2013, 08:26
Общество
Эксперименты с церквью

Прямое и опосредованное (рациональное и эмоциональное) воздействие на умы через СМИ было в начале ХХ века не единственным средством манипуляции массовыми аудиториями. Отдельным «полем сражения» была (также, как и в Индии, Китае, Турции) религиозная сфера. Мистическое направление в религиозной философии, неотделимое от культурного феномена декаданса, общего для Европы в целом, вначале ограничивается узким интеллектуальным (преимущественно литературным) кругом: наиболее известны попытки «создания новой церкви» оккультной группой из среды символистов – кружок Вячеслава Иванова, где перверзные сексуальные практики сочетаются с апологией патриархальной России в противовес «царям-западникам» Петру и Павлу в романах Мережковского. Вторым центром аналогичной важности является сообщество богостроителей. Следует отметить, что Николай Васильевич Чайковский занялся в Америке «богостроительством» за 20 лет до того, как этот термин вошел в обиход в России; там же он общался с сектой трясунов (shakers). Уже к русско-японской войне опыты религиозного экстаза выходят «на массы», ярким образом отражаясь в феномене Гапона – квази-самостоятельного религиозного авторитета, присваивающего себе духовное руководство в неподготовленной (уличной) среде. Относительный успех эксперимента по выращиванию харизматика под опекой Рачковского, Рутенберга и Соскиса (доселе приписываемое С.В.Зубатову) был поводом для новых опытов. Более изощренная операция на сознании широкой православной аудитории приходится на канун Первой мировой войны, возникая уже не на обочине, а в ядре духовенства. Речь идет о течении, именовавшемся имяславием. Имяславие было признано крайне опасной ересью: во-первых, ее представители. иеросхимонах Антоний (Булатович) и схимонах-пустынник Иларион (Домрачев), целенаправленно сеяли недоверие к иерархам, муссируя имущественные вопросы, во-вторых, обосновали свой иконоборческий культ ссылками на Святых Отцов, возбудив широчайшую дискуссию в кругах религиозных философов и снискав у многих из них сочувствие, в-третьих, устроив бунт в самом сердце православия – на Афоне. В свою очередь, применение силы к монахам вызвало волну возмущения интеллигенции: «Гасители духа», - порицал тогда Синод Николай Бердяев. Духовник русского Пантелеймонова монастыря на Афоне отец Агафодор отправил написанную Иларионом книгу «На горах Кавказа» игумену русского Афонского Андреевского скита о. Иерониму со словами: «Очень вредная книга, написанная в духе Фаррара». Действительно, как аргументация Илариона, так и форма (ссылки на Св.Отцов и позднейших богословов) перекликается с писаниями английского проповедника и историка христианства Фредерика Уильяма Фаррара, книга которого «Житие Иисуса Христа» была издана в русском переводе в Петербурге в 1887 году. Фредерик Фаррар, сын миссионера, работавшего в Индии, был деканом Кентерберийским, священником в университетской церкви при Кембридже, затем капелланом при дворе королевы Виктории. Этот придворный историк (он написал четырехтомное исследование раннего христианства) был приближен ко двору, несмотря на свою принадлежность к т.н. Широкой церкви и дружбу с Чарльзом Дарвином. Выдержки из Иоанна Дамаскина, Климента Александрийского и других ранних христианских богословов он использовал для пересмотра всех основных положений христианской сотериологии, снижая предельные требования к человеку под демагогическим предлогом о том, что господь есть любовь, а «значит», все спасутся, а такие понятия, как ад и чистилище, следует понимать сугубо фигурально. В имяславии ссылки на тех же Св.Отцов применялись с иной целью, даже по существу противоположной, но с равной степенью упрощения: имени Христа придавалось магическое значение, его произнесение приравнивалось к молитве, и сам церковный обряд вместе с его земным предназначением таким образом становился «необязательным», вместе с храмами и церковной иерархией; а отношения между молящимся и Господом приобретали вид энергетического обмена. Возникшее из той же гиперболизации закона сохранения энергии, что и фрейдизм, новое направление было по существу ориентировано на отшельников, предающихся экстазу и не обязательно осуществляющих какую-либо иную деятельность: форма обряда разрывалась с содержанием. Однако среди почитателей в религиозно-философских кругах это течение органически связалось не только с собственно религиозными концепциями (символизмом), но и с математикой, благо ряд адептов по принципу простой аналогии отождествили энергетическое действо с прерывными математическими функциями. Придание имяславцами особого магического значения имени Христа, по существу заменяющего молитву (и храм) сущностно перекликается с тем направлением «светской» лингвистики, которое в советской науке ХХ века будет связано с именем Михаила Бахтина – ученика «последнего розенкрейцера» Бориса Зубакина, а с сектантской обрядовой практикой мы встретимся в ходе «оранжевой революции» на Украине, в лице харизматичекой секты «Посольства Божиего» – ветви американского «Слова веры». Вполне закономерно наследие имяславцев интересует самую активную фигуру современного церковного раскола –бывшего чукотского архиепископа Диомида. Любопытно, что Линдон Ларуш, как раз являющийся последователем того направления теоретической математики, которое связано с прерывным функциями (учение Г.Кантора о множествах и др.), не усмотрел никакой аналогии между этим направлением (которое применяется им к усложняющимся рядам феноменов и ноуменов) и т.н. «единением с Богом через его имя». Независимо от отечественных авторов он провел параллель между угнездившейся в Афоне ересью и традицией исихазма (как и А.Ф.Лосев), но также с гностическим сектантством (богумильством), придавая значение именно экстатическому элементу. Эта параллель, на первый взгляд представляющаяся предвзятой и произвольной спекуляцией, угадывает гностический характер отождествления слова с энергией и соответственно, подмены словом «дела, без которого вера мертва» в традиционном христианском понимании – иначе говоря, в замене христианства упрощенным восточным культом. Действительно ли Фаррар оказал влияние на основоположников имяславия? Придворный историк английской королевы почитает универсалистов и находит выход из сотериологических загадок в объединении церквей (не только христианских). Имяславная практика – не только искажающая, но и упрощающая, примитивизирующая обряд - также деидентифицирует божество: вполне можно представить себе коллективный молитвенный акт .с участием молчащих, или напротив, взывающей к небесам смеси рас и народов, в том числе самых примитивных, и сводящих к этому все религиозное действо. Рубеж XIX и XX веков был периодом расцвета пантеизма и образованием новых упрощенных культов; то же характерно для рубежа XX и XXI вв. Более того, с наступлением 1900 и 2000, а затем 2012 года были связаны трансцивилизационные, активно рекламируемые через СМИ апокалиптические мифы. Первым таким эпизодом было назначение «конца света» на 1492 год, который в России распространяли прибывшие из Италии и пустившие корни в Польше эбиониты. Имяславие было «палкой о двух концах», запущенной в колеса традиции (по-английски этот прием именуется monkey-wrench). С одной стороны, его «изобретатели» были талантливейшими деятелями информационно-психологической войны: составляя ничтожное меньшинство в Церкви, они присвоили оппонентам ярлык «имяборцы», и в представлении многих читателей стали восприниматься как сопоставимая сила. Их антикоррупционнный пафос привлекал леволиберальную интеллигенцию. С другой стороны. при удобном случае они ссылались на Иоанна Кронштадского, которого больше всего почитала аудитория «Московских ведомостей», и которому покровительствовала Великая княгиня Елизавета Федоровна. Образ Иоанна Кронштадтского вложил свою лепту в бесплодную и болезненную поляризацию русской интеллигенции. Его громогласная полемика со Львом Толстым болезненно действовала на либералов. Сам же Толстой, оказываясь мишенью «правого клерикала»,помимо своей воли оказывался близок атеистической левой аудитории, удостаиваясь сочувственной оценки Лениным как «зеркало русской революции». Сама же Русская православная церковь, как и имперская власть, оказывалась под ударами с двух сторон. Точнее, с трех - ведь в дела иерархии бесцеремонно вмешивался Распутин, став еще одним источником раздора, оборонительной риторики и роковой самодискредитации в тяжелую минуту истории. Синтез имяславия совпадает по времени с дроблением элит, знаменуя «приумножение сущностей», то есть относится (несмотря на вербальное противопоставление «имяславцы-имяборцы») не к «операциям раздела», а к операциям «замутнения», «завихрения», которые полвека спустя назовут «технологиями комплексности, или хаоса. Это лишний довод в пользу предположения о том, что исход политического и духовного кризиса в России виделся внешней, третьей стороне не в войне двух проектов (красного и белого), а в войне «всех против всех». В том же контексте уместно рассматривать и изначальный духовно-организационный замысел обновленчества Стереотип генерирования харизматических сект и «отклоняющихся» церквей для смыслоразрушающих целей – классический английский почерк. Без непосредственного и целенаправленного участия британцев в Индии не возникла бы секта «ахмадийя», ставшая затем партией в Пакистане; не возродилась бы иерархия исмаилитов, к которым принадлежал первый президент Пакистана М.А.Джинна; не возникла бы.бахаистская «церковь». Антисистемные (по Л.Н.Гумилеву) культы могут использоваться как в долговременного геополитического планирования (джайнизм в Индии), так и в режиме «прицельной» мобилизации, когда из уже созданной среды рекрутируется энергетически заряженная группа. Спустя 70 лет одним из самых ярких и прогностически важных признаков Третьей смуты станут новые эксперименты с религиозным сознанием посредством сект, выдающих себя за наследие «катакомбной» - то есть как бы подлинной, неискаженной церкви – Богородичного центра, виссарионовцев, Белого Братства, «Церкви Апокалипсиса» Лазаря Каширского и прочих синтетических продуктов, производство которых стереотипно начинается с целенаправленного поиска и «раскрутки» аномальных личностей. Библия «нового евангелиста» Виссариона издана на британские средства в Казани. Выбор чувствительных точек на карте остается столь же изощренным, как и ранее. И этот эксперимент – явно не последний. Религиозные манипуляции на Кавказе не только внешне напоминают диверсии XIX века, но иногда являются их прямым воспроизведением. Пример тому – опубликованная беседа экс-посла Великобритании в СССР сэра Роберта.Брейтуэйта с полковником ГРУ А.В.Суриковым, которому предлагалось повторить в Черкесии опыт Дэвида Уркварта. Профессор Джорджтаунского университета Кэрол Квигли, а затем Линдон Ларуш, систематически изучавшие британскую политику, отмечали ее главной особенностью преемственность имперских стратегий, передающихся по наследству в аристократических родах. Доказательствами этой преемственности явились и Вторая мировая война, и Третья смута, и нынешний кризис Европы, вся тяжесть в разрешении которого ложится на Германию. В свою очередь, сквозной особенностью самой британской геополитики они называли предельный цинизм, замешанный, во-первых, на аксиоме расового превосходства, во-вторых, на традициях торговых манипуляций, заимствованных у Венеции. Переход статуса сверхдержавы, «владычицы морей» от Великобритании к США – результат не только переселения за океан наиболее активной части британского населения, но и переноса системообразующих мозговых центров – как в рамках параполитических структур, так и под эгидой элитной уииверситетской системы, сложившейся в США еще до Декларации независимости. Однако окончательное усвоение британского стиля геополитического мышления и практики относится к периоду Второй мировой войны, когда а) финансовые структуры и олигархические семьи США получают максимальные прибыли, б) складывается разветвленная и специализированная разведывательная система, заимствующая британский опыт теневого самофинансирования, в) формируется самый многообразный и технически оснащены в мире информационно-пропагандистский комплекс, включая все жанры киноискусства для всех вкусовых и возрастных аудиторий. МАСКА, Я ТЕБЯ ЗНАЮ Осуществимость военно-политических задач, которые ставит перед собой имперское руководство, зависит от совокупности условий, к которым относятся: контроль государственного аппарата над частными интересами; экономическая самодостаточность страны, в том числе в военном производстве; образ власти в глазах общества, определяющий как устойчивость политической системы, так и нравы в ключевых сферах, на которые делается ставка (при военной экспансии – ВПК и армия). Геополитический соперник, поставившие целью не допустить усиления империи, достигают успеха в срыве планов ее руководства, когда одновременно удается, во-первых. предотвратить нежелательный для нее альянс государств, а во-вторых, создать для империи внутренние препятствия для ее расцвета, а именно: - навязать империи-оппоненту заведомо неорганичную для ее традиции политическую систему, -активизировать протестный социальный потенциал, в том числе в армии, - использовать прессу – как экономическими, так и идеологическими рычагами – для дискредитации главы государства, - посеять раздор между разными группами истэблишмента, желательно – между группами, ориентированными на амбиции разных представителей монархической семьи, - найти слабые места в настроениях духовного сословия и религиозных слоев интеллигенции. «Третьей стороне» в 1914-1917 гг. удалось использовать в своих интересах все вышеназванные возможности. Тот факт, что Россия при всех колоссальных экономических и демографических потерях при этом избежала судьбы Турции, требует беспристрастной оценки. Представляются существенными следующие параметры: 1. Свойства идей: их масштаб (адекватность пространству), актуальность (адекватность чаяниям), воспринимаемость (созвучие ментальности), предметность (зримость образа врага), пафос (максимализм, эмоциональная заряженность). 2. Свойства людей: мобилизационная готовность, жертвенность, сохранность боевых и наличие командных навыков. 3. Свойства вождей: интеллектуальная самостоятельность, воля, ораторский и публицистический талант, организационные и дипломатические способности, конспиративные навыки, тактическая гибкость. Вышеназванные параметры определяют: 1.Семантику противоборства (символику, выражающую отстаиваемый образ будущего). 2.Конфигурацию противоборства (борьба двух сторон или борьба всех протии всех). 3.Накал борьбы (горение или тление). Гражданская война, близкая к регулярной (война двух сторон) инициируется поляризующим импульсом. В 1918 году такой импульс, выраженный в формуле «переход войны империалистической в войну гражданскую», организует сторону, самоопределившуюся с цветом – РККА с символом красной звезды. Вторая сторона реагирует и так же естественно определяет и свой цвет – белый, и символ – крест. Преимущество красной стороны – инициатива и предельные амбиции, преимущество правой – укорененный в традиции символ. Уязвимость красной стороны – непривычный язык, заимствованные термины, уязвимость правой – ассоциация с интервентами. Пространство миссии в обоих случаях распространяется на всю страну, распространяясь и за ее пределы, в ряды обеих сторон вовлекаются иностранные формирования (с белыми – чехи, с красными – китайцы). Образы будущего также сопоставимы, ориентир – экономически самодостаточная индустриальная держава. Красные вожди читают иностранных классиков, приверженных диктатуре, при этом дополняют эту классику собственными, давно выношенными элементами, часть вождей сами являются авторами и идеологами, конспирация – старый навык. Практическое воплощение идей - централизованная система власти, избранная экономическая модель – государственный синдикат (Ленин). Белые вожди читают в основном русских авторов, в том числе военных теоретиков и религиозных философов; в лексиконе – термин «империя», частично сохранивший позитивные смыслы и для многих национальных меньшинств, в практике управления – та же централизация, в практике самообеспечения – та же конфискация, хотя без идеологического оправдания. Как в любой регулярной войне, преимущество имеет сторона, лучше освоившая пропаганду и контрпропаганду и более эффективно избавляющаяся от инородных элементов. Как в любой регулярной войне, третьи лишние (внутренние) стороны маргинализуются. Формула образа действия у красных – коммуна, члены ее – трудящиеся. Труд – как у их классиков (в отличие от иных европейских левых) – сакрализованная ценность. Формула образа действия – соборный труд, сакрализованная ценность – служение. В этой схеме противоборства трудно приумножить сущности: она стала автономной, независимой от тех, кто делал ставки и снабжал деньгами и оружием. Она может кончиться только победой одной из сторон, а не вялотекущим воспроизводщимся циклом самоуничтожения. При всем трагизме разделения Правды на две половины, при всей скорби потерь – это настоящее, мужское противоборство. Как в любой регулярной войне, пафос победителя реализуется в избытке кинетической энергии, на что она будет направлена – зависит от вождей. На практике она направляется на покорение пространств и их преобразование энергией, которая прямо рассматривается как заменитель Божественного. От вождей зависит и судьба побежденных. На практике новый режим интегрирует носителей практических научных, особенно инженерных навыков, и навыков и отвергает, как сор, гуманитарную интеллигенцию вместе с большинством духовенства. Из всего вышесказанного следует, что во-первых, России повезло, что эта война была близка к регулярной. Нерегулярные войны мы видим сегодня на огромном пространстве – от Афганистана, где доселе нет ни одной железной дороги, до Сирии, где воюют по меньшей мере четыре стороны. Такие войны не сообщают, а высасывают энергию, смыслы и идентичность – они становятся вечной смутой. Регулярность гражданской войны в России сама по себе обозначила горизонт завершения Второй смуты (ее кульминация, то есть максимум энтропии, пришелся на 1915-17 гг).. Поэтому, во-вторых, послереволюционное развитие России сколь уникально, столь и закономерно – как и издержки вышеназванного отбора. Эти издержки скажутся много позже, на этапе охлаждения пафоса, когда отблеск костра поглотится красным сукном. Они скажутся, когда «третья сторона» через дефекты идеологии и системы управления, через уязвимые группы, через личные слабости новых вождей найдет зацепки, чтобы снова применить наработанный дифференцированный арсенал влияния – для чего в обстановке противоборства систем мобилизован внушительный интеллектуальный потенциал. Какова конфигурация нового внутреннего разделения, которое намечается в период перестройки? Являются ли новые условные красные наследниками старых, а новые белые – прежних белых? На практике демократы отождествляют себя с левыми только до августа 1991 года, далее идентификационные поля смещаются трижды – в декабре 1991, в апреле 1993, в октябре 1993. Итог всех трех смещений – самоидентификация красно-белого патриотизма, первое схождение патриотических оппозиционных начал. Следующее этапное событие – реабилитация самого термина «патриот» и попытка патриотической консолидации сверху. Третье событие в изменившейся (извне, внутри и в отношениях с внешним) ситуации – противостояние право-левых охранителей с право-левыми «несогласными». Где проходит сегодня реальная грань между двумя внутренними, народными силами и чуждым третьим элементом (малым народом, антисистемой)? Представляется, что эту грань инструментальнее всего можно определить, обратившись к историческому прецеденту, вычленив из всего спектра тех (фактически, а не по декларациям) не славянофилов и не западников, которые являются Александрами Герценами, Михаилами Бакуниными, Марками Натансонами и Василиями Кельсиевыми сегодняшнего дня. У таких персонажей есть общий почерк: в политике они – право-левые хамелеоны; в государственном управлении – авторы моделей, заведомо разрывающих территорию и хозяйство на части, в культуре – производители опытов по расчленению и извращению традиции. Не менее важно узнавать издалека сегодняшних дипломатов Бенкендорфов, торговцев Бергеров, универсальных посредников Парвусов и коммерческих генералов Рачковских – и само собой, сегодняшних Дизраэли, Мильнеров и Хаусов, управляющих сопоставимыми экспериментами с «уязвимыми сообществами» и политиками-мишенями, падкими на соблазн. Аналогии становятся «работающими» тогда, когда мы лучше знакомы с оригиналами – для чего и написан этот текст. Константин Черемных

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter