"Англичанка гадит"

"Англичанка гадит"

"Англичанка гадит"

16 апреля 2013, 19:56
Общество
"Англичанка гадит"

Островные и континентальные империи имеют разный способ мышления. Природное ограничение малой территории, ограниченной морем, предрасполагает империю с большими амбициями к поискам торгового и военного доминирования, которое достигается не только и не столько достижениями экономического ума и не только совершенством военно-морской мощи. Управление большей частью мира с небольшого острова – прежде всего искусство манипуляции соперниками, игры на их слабостях, что требует исключительно «знания местности». В отсталых обществах посланцы такой империи являются под маской наследников славных местных империй прошлого (например, в Индии – в роли потомков Великих моголов); к ближним соседям – под маской добрых советчиков, носителей ноу-хау; в обоих случаях в стране, избранной мишенью экспансии, выискиваются чиновники, предприниматели и общественные деятели, поддающиеся соблазну, а в случае опалы им щедро предоставляется убежище на острове и особый, подчеркнуто престижный статус. ПО ТУ СТОРОНУ "КРАСНЫХ" И "БЕЛЫХ" Соблазны у политиков и дипломатов чаще возникают, когда их страны ищут выхода из сложных ситуаций. Так, сегодняшняя Россия по понятным причинам опасается последствий неуправляемости послевоенного Афганистана. Руку ей протягивает Великобритания – и находит отклик, судя по атмосфере открывшегося в марте этого года двустороннего диалога с участием военных ведомств. Старый соперник, в очередной раз набивающийся в друзья, великодушно идет на жертвы: по мановению руки хозяев закрывается «контора» Hermitage Capital, которой Россия обязана международным унижением; столь же легко исчезает со сцены раздражающая фигура Березовского. Сколь искренно предлагаемое союзничество? Об этом можно косвенно судить по прессе, что среднестатистическому читателю нелегко: Financial Times, например, доступна только подписчикам, а переводы из нее, публикуемые в партнере-«Ведомостях», представляют собой фильтрат, предназначенный для заведомо падкого на соблазн слоя российской общественности. Однако соблазны адресованы не только нам. В этом легко убедиться по перепечаткам из той же Financial Times в турецких изданиях. С января этого года в них воспроизводится один и тот же рефрен: остров Кипр, вместе с колоссальными (по неподтвержденным данным) месторождениям нефти и газа на его шельфе, целесообразнее всего «сосватать» Анкаре. «Почему бы Турции не спасти Кипр, если ЕС и Россия только и думают о том, чтобы выгрызть свой кусок мяса? Облегчилась бы и энергетическая проблема, и переговоры по присоединению Турции к ЕС. Помимо этого, Турция бы завоевала репутацию соседа, помогающего в беде. Этим были бы удовлетворены и США, так как на этом русские бы закончили разговор о перемещении своей военной базы из Тартуса на Кипр» (Тимоти Эш в блоге под выразительным названием «По ту сторону БРИКС», 21.03). «Теперь у Кипра есть политический выбор – или долго дожидаться возможности экспорта своего газа, ибо инфраструктура нуждается в инвестициях, или всерьез подумать об энергетическом партнерстве с Анкарой. Еще 10 дней назад это было немыслимо, но теперь, после примирения Турции с Израилем, ситуация изменилась» (Фиона Маллен, 24.03). «Ирония сегодняшней драмы состоит в том, что открытие нефтегазовых месторождений подтолкнет Кипр, которому отчаянно необходимо чем-то заместить свое созданное банками богатство,  к Турции – самому близкому рынку» (Дэвид Гарднер, 07.04). Автору этих строк неведомо, заметил ли российский МИД этот рефрен и сделал ли из него выводы, а если сделал, то транслируются ли эти выводы заинтересованным российским корпорациям – или в этих корпорациях геополитические советы дают приглашенные извне консультанты. Однако автору представляется очевидным, что Россию с Турцией в очередной раз сталкивают лбами; что в геополитику будут затянуты церковные отношения (на что Эш уже откровенно намекает); что отечественный истэблишмент разделят линии раскола; что тот же регион мира, который уже был источником опустошительных войн, снова становится casus belli; что подталкивают к этому с того же самого острова, что и в XVI веке, и в конце XX века; что выражение Екатерины II «англичанка гадит», неполиткорректно всплывшее в эфире в связи с кончиной Маргарет Тэтчер, нисколько не устарело. В этой связи мне представляется уместным представить читателям свой небольшой (по жанру) историко-политологический очерк, написанный в декабре прошлого года в рамках поднятой Изборским клубом исследовательской темы раскола российского общества на «красных» и «белых», его происхождения и преодоления. Новая геополитическая ситуация требует не только возвращения к некоторым главам истории, но и их осмысления – ради того, чтобы в очередной раз не поддаться на так называемую «право-левую игру» и не оказаться в западне. Это актуально в том числе и по той причине, что на фоне почти полной политической «стерилизации», экономической дезориентации и смысловой беспомощности ЕС в западной части евразийского континента осталось лишь две относительно самодостаточных политических фигуры – Владимир Путин и Реджеп Тайип Эрдоган, которых и пытаются стравить между собой. Когда писался этот текст, я даже не представлял себе, насколько некоторые сюжеты его актуальны и для русских, и для турков. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ ВОЛЬНОДУМСТВО Политический и культурный закат континентальной Европы, первые признаки которого  русские славянофилы ощутили еще в середине XIX века, сами европейцы (О.Шпенглер и др.) – в 1890-х гг., а арабские радикальные философы – в 1950-х, сегодня стал весомой, грубой и зримой реальностью. Столь же ярок сегодня контраст между упадком общеевропейского проекта и прочностью англо-американского альянса, продолжающего диктовать геополитическую и геоэкономическую волю всей планете. В период заката так называемой перезагрузки, и в ситуации, которую мы квалифицируем как затянувшийся выход из Третьего Смутного времени, история русских и англосаксонских отношений приобретает особую актуальность. Год манифестации Второй смуты – 1905-й – был временем не только великих потрясений в России, но и больших исторических откровений, сопоставимых с советской перестройкой 1980-х. В ту пору, на фоне общественных брожений и смятения после поражения в войне, левая и правая публицистика предъявляла монархии счет по всем пунктам, чему способствовали мемуаристы. Именно в 1905 году русская общественность узнала об истинных обстоятельствах убийства государя Павла I из впервые опубликованных мемуаров свидетеля и участника тех событий, графа Леонтия Леонтьевича (Августа Левина) фон Беннигсена. Судьбу Павла I, как в дальнейшем было показано и в российских, и в американских исследованиях, и в трудах историков Мальтийского ордена, покровителем которого был Павел, была непосредственно определена соглашением 1800 года между Россией, Австрией, Швецией и Данией, а также активной дипломатией с Наполеоном. Перехватив у англичан контроль над Мальтой, Павел поставил целью разгром Британской империи, включая введение войск в Индию. Эти замыслы были сорваны заговором, к которому имели прямое отношение как посол Великобритании в России Чарльз Уитворд, так и ближайшее окружение жаждавшего власти сына государя, Александра Павловича. Предательство сына и было той причиной, по которой история удушения Павла столь долго находилась под спудом. Уже спустя год после гибели Павла в Москве и Петербурге восстанавливается деятельность масонских лож шотландского обряда, закрытых Павлом. Одну из них открывает племянник посла Уитворда. Вышеназванный Леонтий Леонтьевич фон Беннигсен, участвовавший в воспитании Александра Павловича, в 1812 году проявляет себя в первых сражениях русской армии с войском Наполеона. После того, как он в донесениях преувеличивает свой успех, ему доверяют командование корпуса в канун битвы под Фридландом, где русские подвергаются разгрому  в итоге вынужден подписать Тильзитский мир. Тем не менее летом 1812 года Беннигсен становится главой штаба при Кутузове, но уже спустя два месяца главнокомандующий без объяснений отстраняет его от дел.  Род Беннигсенов проявит себя в ХХ веке: граф Александр фон Беннигсен станет самым авторитетным американским экспертом по советскому Кавказу, а его дочь Мария возглавит Комитет поддержки Чечни в Париже. Менее сомнительны боевые заслуги Александра Христофоровича Бенкендорфа – родного внука воспитательницы Александра Павловича и сына генерала Христофора Ивановича фон Бенкендорфа.  После войны А.Х.Бенкендорф, как и многие дворяне, уходит в масонство. В ложе «Соединенные друзья» вместе с ним состоят будущие декабристы.  В то же время его сестра Доротея Христофоровна становится супругой Христофора Андреевича Ливена – родного сына еще одного заговорщика, военного министра при Павле Андрея фон Ливена. Влияние Х.А. Ливена при дворе Александра «определялось тем обстоятельством, что его мать, Шарлотта, была ближайшей подругой вдовствующей императрицы Марии Федоровны и воспитательницей детей императорской фамилии. Титулы, имения и всяческого рода покровительства буквально обрушились на головы Шарлотты и ее детей», - пишет внук брата Х.А.Ливена, британский историк Доминик Ливен. Его книга «Россия против Наполеона. Борьба за Европу», изданная на русском языке к 300-летию Отечественной войны, содержит обширную фактуру о противостоянии англофилов франкофилов при дворе, а кроме того, об идеологическом аспекте англофилии в петербургском обществе: «Великобритания рассматривалась не только как очень могущественная, но и как самая свободная из европейских держав. Свободы, имевшиеся в английском государстве, казалось, лишь способствовали укреплению его мощи… Н.С.Мордвинов, ведавший экономической политикой России, был последователем Смита и Рикардо, а министр финансов Д.А.Гурьев считал английскую систему финансов одним из наиболее выдающихся изобретений человеческого разума» В 1812 году Х.А.Ливен становится послом России в Великобритании, а его супруга содержит салон, где встречаются дипломаты, военные и разведывательные чиновники и культурные деятели. Потом она переместится в Париж и станет одним из архитекторов Entente Cordiale в его первой редакции. А.Х.Бенкендорф, в 1818 прервавший связь с ложей, делает карьеру в Гвардейском корпусе, чему способствует бунт в Семеновском полку. Тогда он готовит рапорт о тайных обществах, с текстом которого знакомится будущий государь Николай Павлович. В день Декабрьского восстания начальник А.Х.Бенкендорф предлагает свои услуги новому императору, направляя ему свои предложения по созданию системы внутреннего сыска в составе Е.И.В.Канцелярии. Для вольнолюбивых кругов дворянства, а также для литераторов и театралов он становится с тех пор символом деспотизма и реакции. На международном уровне, впрочем, он не слывет ретроградом – например, занимает благожелательную позицию по правам евреев (в составе правительственного комитета по преобразованию еврейского быта). В самые «глухие» годы отдельно взятым дворянам вольнодумство прощается. Так, в дни парижского восстания в июле 1830 года целая группа московских студентов расхаживает в публичных местах, обмотавшись шарфами с цветами французского флага. Этих студентов, в частности Александра Герцена (Яковлева) и Николая Огарева, берут на заметку, но не арестовывают. В кружке Станкевича, куда они вхожи, от них на всякий случай отмежевываются, называя фрондерами. Точнее, за себя боится Станкевич, а их непосредственный опекун Александр Кетчер, шведский дворянин с английской фамилией, переводчик Шекспира, имеет основания гордиться своими воспитанниками. Бенкендорф не замечает вольнолюбия молодых людей еще пять лет, пока их поведение не становится совсем вызывающим. Но к этому времени, свободно путешествуя по Европе, молодые люди уже обзаводятся, говоря современным языком, диссидентской карьерой. В 1835 году Герцена ссылают в Вятку, но суровый Леонтий Васильевич Дубельт - бывший декабрист, по непонятным причинам добившийся особого доверия Бенкендорфа – проявляет благорасположение и по ходатайству Жуковского разрешает перевести вольнодумца во Владимир, где он работает на государственной службе. Бенкендорф в это время занят экзекуцией Чаадаева – государственника, категорического противника отделения Польши от России еще при Александре, но при этом сторонником союза Западной и Восточной церквей.  После выхода в свет «Философических писем» Чаадаева объявляют душевнобольным (в 1800 году о повреждении умом императора Павла распускал сплетни посол Уитворд). Зато бдительный Бенкендорф в старости переходит в католическую веру. Искренний полемист Чаадаев, каким его и изобразил Грибоедов под именем Чацкого, сетовална «одиночество», но был сам по себе интеллектуальным одиночкой: идеализируя Европу, он не замечал размывания в ней  духовных основ, мысленно «застряв» в павловском времени. Однако его имя помимо его воли стало ориентиром русского западничества, ориентированного уже на Просвещение, а не на католицизм, и ответом именно этому мэйнстриму было русское славянофильство. Чаадаев вышел за допустимые пределы самоотрицания, за что ему досталось и от старого друга Пушкина. Но ни он сам, ни надеждинский «Телескоп», публикатор «Писем», подрывной деятельностью не занимались. Герцен тоже многим казался мятущейся душой и искателем правды – он сам создавал о себе такое впечатление, но перманентно лгал – в чем легко убедиться по контрасту его пренебрежительных суждений о христианстве («оно несовместимо как со всякой живой сферой, так и с искусством») с названием его журнала «Колокол». И эта холодная ложь, с элементом немецкой расчетливости, вся была сосредоточена на систематическом, сосредоточенном. разрушении той культуры, в которой он родился – возможно, в отместку за то. что в этой культуре он и по вере, и по закону считался рожденным во грехе. Эта холодная ложь систематически противопоставляла народ власти, меньшинства – большинству, и была востребована. Имея за собой надежное покровительство, он знал, что застенки ему не грозят, и посвящал себя в чистом виде подрывной деятельности. Только в 1847 году Герцена выслали из России без права возвращения, попытавшись при этом конфисковать имущество его матери. У дочери немецкого бухгалтера имущества оказалось на удивление много. Но арестовать это имущество не удалось, благо оно уже было в залоге у банка Джеймса Ротшильда. Могущественное Третье отделение проворонило это обстоятельство. А поскольку Николай I вел с Ротшильдом переговоры о займе, от конфискации пришлось отказаться. Империя была посрамлена, и так происходило затем многократно. В отличие от Чаадаева, Герцен отстаивал не единство русских с поляками, а свободу Польши от России. Между тем  Джеймс Ротшильд был весьма заинтересован в восстании 1830 года, результатом которого стало падение Карла Х и приход к власти Луи-Филиппа. Если Бурбон не хотели иметь дела с Ротшильдами, то при Луи-Филиппе Джеймс, уже имея статус барона в Австрии, становится придворным банкиром и кавалером ордена  Почетного легиона Франции. Герцен переехал из Германии во Францию, затем в Швейцарию, где получил гражданство, оттуда – в Сардинию, и наконец, в Лондон. О его финансовых возможностях говорил хотя бы скандал в Германии: супруга немецкого демократа Георга Гервега заняла у него 10 тысяч франков. Когда у нее возникли затруднения с возвращением долга, его немецкий друг, натуралист-атеист Карл Фогт помог через прессу оказать давление на Гервегов. «Тебе самому незачем афишировать свой интерес. За тебя все сделает Ротшильд», - подсказывал Фогт. Так и получилось. Гервеги, к которым у Герцена был личный зуб (у Георга был роман с его женой) были разорены дотла. А сам русский демократ отправился в Лондон с рекомендацией от Джеймса Ротшильда. «Еще одна из важных английских связей Герцена – банкир-барон Л.Н.Ротшильд, брат парижского банкира, который, как известно, добился от царского правительства снятия секвестра с капитала матери Герцена. Одной из причин первого приезда Герцена в Лондон было намерение выяснить, каким образом лучше пристроить этот капитал после смерти матери (1854). Дж.Ротшильд дал Герцену рекомендательное письмо к брату в Лондон. Из переписки Герцена видно, что он и Л.Н.Ротшильд не раз встречались и после завершения финансовых дел, уже на почве политической. Ротшильд предоставил Герцену возможность пользоваться своим адресом в New Court (в Лондоне) для получения корреспонденции, связанной с деятельностью Вольной русской типографии», - писала его биограф из Ноттингемского университета Моника Партридж. Лайонель Н.Ротшильд (фактически не брат, а племянник парижского банкира)  добился от правительства Джона Рассела права на избрание в Палату лордов. Препятствием была церемония клятвы на христианской Библии. Одновременно с ним за право приносить клятву вообще без какого-либо религиозного текста отстаивал еще один английский друг Герцена, атеист Брэдлаф,  под давлением общественности его претензия также была удовлетворена. Герцен был в восторге от происходившего в Англии: «мракобесие» рушилось! К этому времени он был знаком не только с Фогтом, но и с Чарльзом Дарвином, которому он был представлен супругой историка Томаса Карлейля. Она побаивалась богатого русского наглеца, считая его «варваром», но ей было велено организовать для него встречи. Герцена принимают в элитный клуб Сьюзен Мильнер-Джибсон, супруги депутата Томаса Мильнера – будущего министра торговли. Пользуясь иммунитетом, миссис Мильнер возила революционные прокламации Герцена в Париж. В следующей части конспирологии "Хоть бы они истекли кровью", Константин Черемных расскажет о разочаровании Герцена и его британских друзьях

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter